Часть VI. Обрывки времени
Рунус сказал, что ему нужно время. Что эти символы начали преследовать его даже во сне, что он видит их, выцарапанными на внутренней стороне век. Он попросил оставить его в покое. На время.
Я скитался. Заброшенные дома в Двуногих Посёлках с их холодными каменными стенами, в которых эхом отдавались лишь мои шаги, стали моим временным пристанищем. Я обходил то самое место в лесу, где нашёл кору. Там больше не было ни холода, ни тумана, лишь обычная чаща. Но тишина там была особой — мёртвой, настороженной, будто лес помнил и затаился. Эта злосчастная кора!
Наконец, через несколько долгих, тоскливых дней, хриплый крик Руна снова раздался у моего укрытия. Я помчался к нему. В логове пахло пылью, сушёными травами и чем-то еще...
Он не стал ничего объяснять. Просто взял новые листы и начал читать, его голос звучал ровно и бесстрастно, как будто он оградил себя от смысла этих слов толстой стеной.
––––––––––
«Тридцать первый рассвет третьей луны сезона.
Эх, вот бы снова встать в патруль на рассвете, чувствовать плечо соседа, слышать обычные, простые разговоры о границах и дичи... Вот бы просто выйти из лагеря ОДНОМУ, без этого колючего взгляда в спину, без невысказанного «а можно ли ему?». Я устал от этой опеки. Устал от жалости. За что? Окупятся ли мои страдания? И чем — безумием в изгнании или могилой у целительского логова?
Но... возможно, я смотрю на это не с той стороны. Возможно, Ястребоцап, ты просто не чувствуешь всей картины. Звёздное племя! Оно избрало меня для чего-то. Не для страданий, а для... миссии. Звёзды никогда не ошибаются. Эти видения, этот шум — не болезнь, а дар. Непонятный, страшный, но... ДАР!
«Сезон Голых Деревьев. Первый рассвет первой луны сезона.
Кажется, снег только начал идти, а мы уже по уши в нём. Всё белое, чистое, безмолвное. Пятно? Хах... Оно... большое. Практически половину моего некогда белоснежного хвоста покрывает эта бархатистая, бездонная чернота. И знаешь что Ястребоцап? Я нахожу его красивым. В нём есть глубина. В нём есть тайна. Оно — моя отличительная черта.
Я очень хочу есть. В лагере полно дичи, запасы на удивление велики для такой суровой зимы. Но вид этой груды мёртвой плоти вызывает у меня тошноту. Я подолгу роюсь в ней, отыскивая куски, которые кажутся мне... правильными. Не тронутыми. Иногда на меня ворчат, что я копошусь там. А мне плевать! Раз они считают меня обузой, раз не дают жить как воину, пусть терпят!
(Тык)
«Ночь с первого по второй рассвет первой луны сезона.
Время плывёт, быстро как ручей. Я почти сбился со счёта. Слава звёздам за эту кору, где я могу отмечать дни. Она — моя единственная нить к реальности.
Сегодня меня посетила мысль. Меня научил писать старый кот. Он был добр, но... я теперь зол на него. Он не рассказал ГЛАВНОГО. Кто придумал эти знаки? Кто первый выцарапал мысль на коре, запечатлев её навеки? Это знание терзает меня сильнее, чем мои когти терзают кору этого старого пня, у которого я сейчас сижу, укрывшись от ветра в небольшой расщелине.
Может, обучить Лисолова? Он заслуживает этого... дара. Не знаю. Но он мой единственный друг. И если я исчезну... кто-то должен помнить. Кто-то должен продолжить записи.
«Пятый рассвет первой луны сезона.
Кошмар. Сегодня налетела метель, невиданная по силе. Мой тайник в расщелине, где я храню эти листы, завалило сугробом. Я откапывал их в панике, лапы закоченели, снег набивался в рот и нос. Я думал, потерял. Потерял свои драгоценные записи, свои милые, ужасные, единственно правдивые воспоминания о былом... Чудо, что я откопал эту труху! Чудо, что они не промокли! Это знак. Я должен быть осторожнее. Это — самое важное, что у меня есть.»
Рун закончил читать и замер, уставившись в пустоту. Потом, медленно, будто против своей воли, он потянулся к небольшому, особенно потрёпанному и закопчённому клочку, который лежал отдельно. Он держал его словно раскалённый уголь.
—Я нашёл это... в середине пачки. Оно было... Вложено между листьев, но написано намного раньше.
Он перевернул клочок, и я увидел на обратной стороне грубые, кривые, но уже уверенные символы. Рун прочитал их, и в его голосе прозвучала ледяная тоска:
«Я — Ястреболап. Я учусь писать. Добрый старейшина решил научить меня. Он говорит, что память ненадёжна, а слова на коре — вечны. Я хочу записывать всё: про охоту, про сны, про...»
Далее текст обрывался,срезанный неровно, будто кого-то оборвали на полуслове.
Рун швырнул этот клочок в угол логова с таким отвращением, будто он был покрыт слизью.
—Я устал, — его голос сорвался на хрип. — Отстань от меня, друг. Ещё ненадолго... Я не могу... я не могу больше видеть эти каракули. Они смотрят на меня. Они знают, что я их читаю.
Я молча вышел, оставив его наедине с его призраками. Но в моей голове, гораздо ярче, чем слова Ястребоцапа, горел тот обрывок с детской подписью. Ястреболап. Не Ястребоцап. Это было другое имя. Или... то же самое, но до того, как что-то случилось? И эти выцарапанные символы, которые он мне показал в прошлый раз... слово. Они висели в воздухе неразрешимой загадкой, зловещим предупреждением, ключом к двери, открывать которую было страшнее всего.
